Я в этом городе раздавлен небесами...

французы полагали, что найти оникс может только "чистый сердцем и безгрешный в мыслях человек".
Я нашла сегодня. Мраморный, пакистанский. Прямо посреди дороги.
Оникс, как известно, благотворно влияет на печень, лечит от депрессий и бессонницы.
Тонкий такой намек:).
"Помогает в проведении деловых переговоров. Придает стремление завершать дела, не оставляя ничего на потом, хорошо дисциплинирует человека, меняет характер в сторону рассудочности и умения просчитывать ситуацию..."
Ох, нет. совсем не тонкий.
Ну.. такими настойчивысм пинками со стороны Судьбы пренебрегать не стоит.
Так что - буду носить.
 

Я больна, я страшно больна, я больна неизлечимо. Я больна морской болезнью – я больна тоской по морю.
Как-то все так странно совпало – перечитанный Сабатини (капитан Блад – герой моих детских грез. И даже глаза сини, почти как у Сабатини, и парус такой белый…), Йовинский «Меридиан» (Мой океан никогда не дремлет, мой океан не на этой земле), Айя с ее бермудским треугольником и полузабытыми выдуманными островами, вообще… все.
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины…
Двустишие вертится в голове и не дает покоя.
Хочется найти море, дойти до моря, прикоснуться к соленой воде кончиками пальцев и выплеснуть из себя всю любовь и всю боль.
Хочется выучить наизусть имена кораблей и названия парусов – все, какие только есть. Так делала моя мама. Наверное, это в крови… В крови плещется морская вода и не дает покоя – зовет куда-то, куда не ведут дороги.
Я помню, как в детстве я сбегала ночью и купалась в море – в грозу. Со смехом ныряла в огромные волны в два моих роста и признавалась своему морю в любви - а где-то на грани видимости тревожно перемигивались сигнальные фонари Кинбургской косы, и вспышки молний высвечивали пустынный пляж и мощеную дорогу вверх, в горы…
Я помню, как в детстве я, дочитав Толкиена, ревела ночами в подушку, тоскуя по нездешним морям. И по морю вообще. Именно по морю и ни по чему больше.
Мы недавно обсуждали с девчонками, кто бы как хотел быть похороненым. И пришли к выводу, что кремация – это, не поверите, негигиенично:). Потому что – фу, как можно позволить сжечь свою (пусть уже мертвую!) тушку в плавильной печи, где до тебя спалили тысячи и тысячи трупов?
Хорошо бы, чтобы тебя положили на облитый смолой драккар, с мечом в руках, свалив в ногах оружие поверженных тобой врагов, и, когда корабль отойдет в море, выпустили бы в него горящую стрелу… Уйти в море и стать морем.
Кто мне закроет глаза, кто закутает в белый рождественский саван?
Кто подожжет мой драккар, мой безумный, нелепый Нагльфар?
Кто вложит меч древней стали в прозрачные пальцы – билетом до Нави?
Кто бросит горсть серебра на могилу – бездумный, бессмысленный дар?..
Я больна морем, я хочу к морю.
И беда моя в том, что – мой океан не на этой земле.
Мой океан далеко и близко, страшно далеко и невозможно близко! – где-то там дремлет в предрассветном тумане мой Аваллон, остров яблок, где-то там, между морем и звездным небом (а Сириус ярок, как никогда!), мой Тир-на-Ног, несбыточный остров…
Мое сердце навсегда изрезано фьордами и шхерами нездешних морей.
 

1. Усталость и апатия страшно давят. Давят, подавляют, пережевывают и переваривают несчастную меня; а я и не сопротивляюсь особенно. По причине тех же усталости и апатии. замкнутый круг.
Я написала блюз. Горда собой.

2. Все слишком хорошо для того, чтобы было интересно.
Слишком много любви, да-да-да
А у меня есть пушистая шапка, трубка как у Гэндальфа, любимая колода и я почти каждый день пьяна.
Боже, я себя презираю.

3. Сегодня, за полчаса до экзамена, вдумчиво читала башорг, забив на билеты.
Сдала на пять.
Подозрительно везет.

4. Приходила Люська, приносила связанную руну, просила растолковать, что значит.
Растолковала. Горда собой неимоверно.
Что-то еще помню.

5. Ударьте меня кто-нибудь кирзовым сапогом по голове или укусите за нос на худой конец - потому что я не знаю, как еще меня можно вернуть к жизни.
Ах, да. Еще меня можно украсть, натянув мешок на голову, притащить на вокзал и сказать - все, мосты сожжены, мы едем автостопом в грецию. (еще два варианта - одесса и мексика).
Но единственный кандидат на бесцеремонное похищение драгоценной меня... а, что там. Все мы слишком пригрелись, привыкли к вкусной еде, теплому сортиру, электричеству и итернету и привязяли себя паутиной долгов и обязательств к мостовым этого дивного города... И какая нахер греция, и какая нахер мексика.

Мы с тобой давно уже не те
и не живем делами грешными...
Спим в тепле и верим темноте -
А шпаги на стену повешены...

Ох.

У меня есть ночь. Она будет только моей. Синий дым сигарет и зеленый абсент - через край.
Я бы вышла одна на плацдарм, я сказала бы громко - стреляй! Но мой голос простужен, я болею, мне нужен покой.
У меня есть взгляд, он был чьим-то, но нынче он - мой. Все ветра, что любили меня, прилетают в чужое окно.
Я бы вышла одна на плацдарм, я бы крикнула громко - огонь! Но мой голос простужен, я болею, мне нужен покой.
У меня было сердце. Оно билось мирам в унисон. Оно пело, смеялось и было другим - не чета.
Но я вышла на площадь, закрыла глаза и, боясь закричать, нож изысканной ковки вонзила под третье ребро.
У меня есть тайна. Она течет серебром, ртутно-тяжкой отравой по венам моим и словам.
Как бы ни было больно, я ее никому не отдам, я не верю ни свету, ни тьме, ни твоим разноцветным глазам.
У меня есть птица. Прекрасная птица-душа. И вторая - нелепо-бесцветная птица-смерть.
Я бы вышла одна на плацдарм, я бы крикнула гроко - не сметь! Но мой голос простужен, я болею, мне нужен покой.
У меня есть ночь, она будет только моей. Я хотела бы времени крикнуть - куда же ты, стой! Но мой голос пропал без следа, растворился в ночи.
И, конечно, ну да, я болею, мне нужен покой.
 

Практика последних лет показывает, что я не люблю жить в ЖЖ, но очень люблю в него возвращаться.
Это я все к тому же, да. Если бы я не удаляла отсюда старые посты, этот дневник выглядел бы как череда однообразно-радостных "я вернулась, я вернулась, я вернулась"... 
В общем да, как-то так.

-Cамая подходящая ночь для сказок, - оживленно сказала Эйл, забираясь в кресло с ногами и укутываясь в плед.
Анси молча улыбалась — она вообще редко говорила. Зато часто улыбалась, щуря желтые птичьи глаза.
-Я вас вчера развлекала, - хмыкнула Алхор, бросая в джезву сахар и ставя ее на плиту. - Весь вечер. Сказками, историями, ненаписанными романами и прочей словесной лабудой.
-А я вообще не по этой части, - присоединилась Норвен, подставив ладони пушистому январскому снегу, падавшему в распахнутое окно. - Если у этой сказки будут аккорды или хотя бы ноты, я, конечно, сыграю, - она с нежностью взглянула на свою гитару, но где вы видели сказку, написанную нотами... А сказочник у нас кто?
Все дружно посмотрели на Эйл.
Эйл протестующе замахала сигаретой.
-У меня все сказки вчера кончились, - неубедительно соврала она. И жалобно добавила:
-Ну слушайте, такая ночь... старый новый год... Даже звучит-то как! Это же ночь вне времени, ночь, когда прошлое так тесно сплелось с будущим, что настоящему нет места и ткань реальности тонка, как никогда. В такую ночь просто обязательно надо рассказывать сказки!
От джезвы поплыл сладкий запах жженого сахара.
Норвен щелкнула зажигалкой.
Анси проводила взглядом дымного дракончика, вылетевшего в окно.
Алхор оторвалась от книги с рецептом и задумчиво сказала:
-Вы послушайте, как интересно... Ну, это понятно, сахар, кофе, корица и мускатный орех, а вот дальше... «Когда кофе начнет говорить...»
Все четверо переглянулись.
Дальнейшее протекало в почти благоговейной тишине, нарушаемой лишь шорохом падающего пепла, тихим стуком коробочек с пряностями и почти неслышным звуком шагов рыжего кота.
Две ложки кофе — с горкой! - несколько скребков по палочке корицы и мускатному ореху, веточка гвоздики и имбирь на кончике ножа.
В комнату вошли еще два кота — черный и белый.
Все были в сборе.
Семь пар глаз выжидающе глядели на джезву.
И кофе заговорил.


-Кто такая кофейная тетушка, знают, конечно, все. И никакого сомнения не вызывает то, что кофейная тетушка – особа исключительно одинокая.
Поэтому кофейного дядюшку она не встретит никогда.
Да и не нужен ей никакой кофейный дядюшка, разумеется.
Но существует кофейный дядюшка не назло кофейной тетушке, ясное дело. Существует просто потому. Потому что должен же кто-то произнести непроизнесенные остальными слова, вовремя снять с огня забытую джезву, подуть на горячий кофе, чтобы он не обжег ничьих губ, сходить на рынок за пряностями и тайком подложить их в шкаф кому-то, у кого совсем-совсем нет времени…
Кофейного дядюшку можно встретить в безликих забегаловках у заправок, приютившихся возле больших дорог, на которых не найти никаких пешеходов, кроме случайных автостопщиков с запыленными ботинками, мечтательными глазами и словно вечно поднятой рукой – автостопом до Вудстока не доехать, но придуркам везет и мы все же рискнем, да-да… Кофейного дядюшку можно встретить в небольших магазинчиках, где пляска теней на стенах и нежный запах коричных благовоний заставляют задуматься о том, куда же тебя завели путаные городские переулки и кто ты вообще такой… Кофейного дядюшку можно встретить у моста – за полминуты до того, как его разведут, и еще кофейного дядюшку можно встретить на крыше – он смеется, сидя на самом краю, греет старые кости в свете полной луны и ветер развевает его спутанные седые волосы.
Вообще-то его можно встретить где угодно.
Надо просто уметь искать, не желая найти, и не слишком навязчиво вглядываться в лица случайных прохожих – вот тогда-то рано или поздно он окликнет тебя самым твоим сокровенным именем в шумно-мраморном переходе метро, приятельски похлопает по плечу, по пояс высунувшись из твоего любимого зеркала, - или просто встретит тебя на твоей кухне, удобно развалившись в старом кресле и по-стариковски что-то бормоча под нос.
Вот тогда и лови свою удачу за хвост – у кофейного дядюшки про запас всегда добрая дюжина чудесных историй, нужные слова для каждого и полный карман коричных леденцов – а еще он умеет читать судьбы по морщинкам у глаз – тем, которые появляются, если часто смеяться.
И судьбы, предсказанные кофейным дядюшкой, конечно, легки как майский ветер и прекрасны до необычайности.
Он сварит тебе терпкий кофе, погладит по голове, угостит леденцом и исчезнет так же неожиданно, как и появился.
Но кофейный дядюшка, разумеется, не из тех, кто уходит, чтобы не вернуться.

Алхор еле успела подхватить джезву за резную деревянную ручку и убрать с плиты - пена поднялась высоко и грозила перелиться через край, а кофейный дядюшка, что ни говори, каждую джезву с плиты вовремя не снимет, придется самой потом оттирать...
Мастерски подняла, что да, то да.
Ни капли ни пролилось.
Разлила по четырем маленьким глиняным чашечкам, хитро улыбнувшись, достала из шкафа блюдце с коричными леденцами.
-Хорошая сказка, - нарушила тишину Норвен.
-Хорошая ночь, - сказала Алхор.
-Хороший кофе, - откликнулась Эйл.
Анси улыбнулась.

Обожемой, я же три года ждала этой зимы.
Я вчера, увидев первый снег, стояла босиком на балконе, на снегу, курила, пила холодный кофе и трепалась с Эйл, и это было - волшебно.
хотя причем тут волшебно, последнее время все - волшебно, к этому даже почти удалось привыкнуть, но вчера все наконец-то было по-настоящему.
Я вчера завела часы в своей комнате - первый раз за три долгих года.
Я вчера стихи писала - первый раз после того предсамайновского безумия, снежные стихи, зимние, с котами и драконами.
Я вчера...
Ох. Сегодня обязательно-преобязательно надо пойти к Сашке, курить смородиновый редмонт, пить вермут и смотреть суини тодда, потому как давно уже собираемся, сколько ж можно.
А потом вытащить его гулять и залепить снежком в глаз :D
И будет мне счастье.
и чаша покоя, рассветные бденья над тихой рекою...
вот же приставучая песенка.

Не согреться в эту осень, не вглядеться в это небо, не смеяться этим звездам, лишь лечить печаль вином. Трубку в зубы, шаль на плечи, - веришь, этот вечер – вечен? Тише, милый. Я-то знаю: если я тебе отвечу, наша тайна, память встречи, обернется сном. Не согреться в эту осень, ни вдвоем, ни в одиночку, не смеяться этой ночью - заливать тоску вином. Кожа бледная запястий – тонко-тонко, словно в пропись, резать руны злою сталью – краденым, чужим ножом. Не согреться в эту осень, не гулять под этим небом, и не быть кострам до ночи, пляскам – до зари; мы сидели и курили, небо падало на плечи, и смеялись зло и тихо снизу – фонари. Не! Согреться! В эту! Осень! Водкой заливать – печаль. Тише, милый: глупо – слезы. Впрочем, плачь. Ты знаешь тайну: ни-ко-му тебя не жаль. Не. Согреться. В эту. Осень. Кем мы были, кем мы станем? Свет чужих огней Самайна догорит вдали. Нервы-струны. Глупо. Больно. И под старым одеялом ты уснешь, согревшись снова – в первый день зимы.

Осенняя хандра, традиционная моя изжелта-красная, листопадная меланхолия меня все-таки настигла.
Ну здравствуй, родная.
Будем знакомы, ты ведь каждый раз - новая, что же, вижу тебя как наяву...
Хотя точнее - как во сне.

Но я все равно смеюсь, ржу как лошадь днями и ночами напролет, потому что... потому что.

Где хорошо, так это лишь на свете, на белом, то есть с этой стороны. Есть мненье, что должны смеяться дети. Товарищи, должны смеяться дети! Ну что ж, они смеются, раз должны.

Ну что же, мы смеемся, раз должны.

Твой взгляд помертвел и застыл, как кусок янтаря.
И пальцы твои холодны и нелепо спокойны.
Мы очень хотели дожить до конца октября,
Мы очень хотели к Самайну остаться - собою.

Самайн - поворот в белоснежно-застывшую вечность...
Самайна костры холоднее белёсого неба.
В пьянящем июле мы были преступно беспечны,
А нынче застыли, как бабочки в воске - нелепо.

И сердце мое беззащитно трепещет в ладонях
Жестокого, необъяснимо нездешнего ветра.
Мы очень хотели к Самайну остаться - собою,
Но Бог этот дар для нас счел непростительно щедрым.

А мы все такие разные - и такие одинаковые...
Так странно себя чувствуешь, читая чужой дневник и находя в каждом посте свое самое-самое, самое сокровенное, самое потаенное, то, о чем ты не осмеливаешься говорить даже себе, даже в темноте под опущенными веками, на грани между сном и явью.
И становится страшно - ведь я, как и все мы, искренне всю жизнь считала (и до сих пор считаю, разумеется) себя не такой, особенной, отличной от всей этой серой массы, а как же.
А жизнь рванула с места в карьер и летит гигантскими скачками... к чему? К финалу? Какой, к чертовой матери, финал, ведь мы молоды, а значит - бессмертны.
Боги мои, придуманные и непридуманные, как же я боюсь взрослеть.
Я ведь стала чудовищно спокойной, я растеряла все эмоции, я смеюсь и плачу, только потому, что так надо (кому?!), а маски наклеиваются одна на другую и прирастают к лицу, и черта с два их теперь отдерешь, и еще - духовное ожирение, эмоциональное ожирение...
"Ну да, кажется, мне сейчас должно быть смешно". Флегматично так. И только потом - смех..
мне страшно, господи, как же страшно.
страшно, очень страшно.
я не хочу быть собой, я хочу стать кем-то (чем-то?!) другим, но я не знаю как, единственный возможный вариант - это смерть, но я слишком труслива и слишком любопытна, что бы умирать прямо сейчас, так сколько же еще мучаться? вру, вру... опять я вру, всегда я вру. Не буду я мучаться, потому что я не помню, когда мне последний раз по-настоящему было больно. Нет, помню. Ровно два года назад. Волк... кажется, с тех пор-то я и разучилась любить. Словно невидимый лимит кончился. И между мной и миром - пыльные стекла, бьюсь без толку, эмоций нету, и смех беззвучен, и слезы разбавлены спиртом...

Полчаса занимательной игры "угадай свой пароль", и я здесь.
Надо, что ли, написать что-нибудь и в этот дневник, для разнообразия.

Купив курицу гриль:

"-Это курица!
-Нет, это не курится.
-Это курица!!
-Литвен, дай ему трубку и пусть попробует это скурить"

А он прекрасен.
Лес, капище, луна, звезды, ветер, сидр, арбатское и трубка с офигенным табаком (Спасибо Элимиру), свечи и гвоздь программы, квинтэссенция романтики... ХЛЕБ С МАЙОНЕЗОМ!

Но это правда было просто чудесно.

А весь табак (пачку стэнвелла и полпачки еще какого-то, с ромом и медом) я забыла на капище, и он пролежал там всю ночь.
Всю ночь! Ночь зимнего солнцестояния! Возле пятиствольной сосны..
Он теперь ужасно волшебный:)
Когда я его курю, ко мне возвращается йольское настроение...:))

Я растяпа, но иногда это бывает очень на руку:)

Когда мне исполнится 50, брошу все, уеду на Алтай, сыновья срубят мне деревянную избушку и буду там жить. Одна, боги мои, наконец-то одна! Целыми днями буду собирать травы, любоваться горами, трындеть на варгане, выращивать коноплю.
Может, даже заведу себе козу и назову ее Лютиэн. И еще одну, Норвен. Они будут напоминать мне о бездарно пропитых школьных годах.
И будет мне счастье.
*сдула ресничку с ладони*